ФИЛОСОФСКИЙ  ТЕАТР

Возьмем известную картину Ван Гога, который не раз писал - башмаки. Но на что же тут, собственно говоря, смотреть? Всякий знает, что нужно для башмака. Если это не деревянные башмаки и не лыковые лапти, то тут будет подошва из кожи и кожаный верх, скрепленные нитями и гвоздями. Такое изделие служит как обувь.  

…Из темного истоптанного нутра этих башмаков неподвижно глядит на нас упорный труд тяжело ступающих во время работы в поле ног. Тяжелая и грубая прочность башмаков собрала в себе все упорство неспешных шагов вдоль широко раскинувшихся и всегда одинаковых борозд, над которыми дует пронизывающий резкий ветер. На этой коже осталась сытая сырость почвы. Одиночество забилось под подошвы этих башмаков, одинокий путь с поля домой вечерней порой. Немотствующий зов земли отдается в этих башмаках, земли, щедро дарящей зрелость зерна, земли с необъяснимой самоотверженностью ее залежных полей в глухое зимнее время. Тревожная забота о будущем хлебе насущном сквозит в этих башмаках, забота, не знающая жалоб, и радость, не ищущая слов, когда пережиты тяжелые дни, трепетный страх в ожидании родов и дрожь предчувствия близящейся смерти. Земле, земле отданы эти башмаки, эта дельность, в мире кре­стьянки — хранящий их кров. И из этой приверженности земле изделие восстает для того, чтобы покоиться в себе самом.  

Но мы, наверное, только видим все это в башмаках, нарисо­ванных на картине. А крестьянка просто носит их. Если бы только это было так просто — просто носить их. Когда крестьянка поздним вечером наработавшимися за день руками, чувствуя крепкую, хотя и здоровую усталость, отставляет в сторону свои башмаки и во мраке предрассветных сумерек снова берется за них или же в праздник проходит мимо них, она всегда, и притом без всякого наблюдения и разглядывания, уже знает все сказанное. Дельность изделия хотя и состоит в его служебности, но сама служебность покоится в наполненности существенного бытия изделия. Мы это бытие именуем надежностью. И вот в силу этой надежности крестьянка приобщена к немотствующему зову земли, в силу этой надежности она уверена в своем мире. Мир и земля для нее и для тех, кто вместе с ней разделяет ее способ бытия, пребывают в дельности изделия, и никак иначе. Мы говорим «никак иначе» и заблуждаемся; ибо только надежность дельного придает укромность этому простому миру и наделяет землю вольностью постоянного набухания и напора.

 Дельность изделия, надежность, искони собирает и содержит в себе все вещи, все, что ни на есть, каковы они ни есть. А служебность изделия — сущностное следствие надежности. Служебность погружена в надежность, она — ничто без нее. Отдельное изделие, если им пользоваться, изнашивается и истрачивается; но вместе с этим использованием и самое использование используется, изнашиваясь и делаясь обыденным. И так само бытие изделия приходит в запустение и опускается. Такое опустошение дельности есть убывание надежности.

 М.Хайдеггер «Исток художественного творения»